С человеком, которого разбил инсульт, и единственное средство выражения которого теперь — слёзы.
С женщиной в платье из яркой и неудобной ткани, на каблуках, которая пытается накормить собственного ребенка какой-то детской смесью, раздраженно не глядя пихая ложку ему в рот,а тот плюется комочками, которые, конечно, попадают на неё.
С человеком, который удаляет скопившийся секрет из горла английского бульдога, смотрящего на него виноватыми жабьими глазками.
Большое значение играют строчки из песен, которые я напеваю раз за разом. Эти обои в моей голове, они довольно четко всё отражают. И иногда даже прямо.
Here we are, me and you, feeling lonesome, feeling blue.
Больше, больше всего на свете я хочу продавать то, как у меня это всё внутриустроено. Винтики, шпунтики, колёсики. И я как бы даже знаю, что всё это красиво, нужно, востребовано. Но хочется, конечно, чтобы основными потребителями продукта были близкие люди. Обидно ведь, даже если ты Наоми Кэмпбелл, если у мужиков по всему миру слюней по твоему поводу по колено, а свой собственный совершенный импотент.
Говорят, в некоторых городах Заполярья зимой так темно и метельно, что по улицам натягивают канаты, держась за которые люди переползают от точки до точки. Так вот там я и живу.
и вдруг хочется дышать и жить и даже делать мелкие пакости и и все то бесполезное все то на что потом так часто говорится мне столь нелюбимое зачем и что потом так округляет глаза собеседника покупать страстно-красные кувшинчики в напоминание о прерывающемся голосе в тот момент
эта сука вечно ходит в трусах по дому, ну что она думает, что у нее окна непрозрачные. живет в своем мире, не видит ничего вокруг. сука. ну почему я должен как придурок целыми днями бегать из комнаты в комнату, следить за ее перемещениями? сука. у меня семья, жена, я ведь люблю свою жену
странно с одной стороны гладить белье очень нудно но с другой мгновенный положительный результат стараний вселяет спокойствие и чувство собственной полезности и все такое чистенько хрустяще новогоднее в такой чистой белой не знаю почему белой может хочется безвозвратно ушедшей первости ну ладно я на любую согласна в такой белой да вот так лежать и вдыхать только обнявшись
вот сука, делает вид что меня нет. вчера она вобще обнаглела, ходила в каких то совершенно мизерно немыслимых и чистила сральник своим котам. боже, какие у нее мерзкие коты. и вот она сидит на корточках с этой ниткой в жопе, и как я должен сосредатачиваться на работе, ну как
может правда надо как то меньше думать легче дышать все ведь так просто пить пиво на море грызть семечки глупо сгорать может и правда все легче может это фильм а неплохой фильм такой или сон да скорее сон потом будет интересно утром пытаться вспомнить
знаю я этот тип, без комплексов, самка выберающая самца сама, никто мне не нужен, как-то раз она на балконе потолок белила, правда совсем одетая, я видел, но ведь на самом деле, дура, как всем им, только б детей и пеленки и тогда уж ничего не надо, хотя моя жена, она же приличная девушка, она никогда не ходила по дому в трусах, даже когда соседей в радиусе ста километров не было, ну разве приличные девушки так делают. боже как я хочу ее
ночью в бреду писал себе: Женщины — одни каждую минуту думают, как быть красивой, другие — только в парикмахерской или в магазине; одни река, другие рваная бумага.
Женщина мельтешат в моей голове. Пойду послушаю californication.
Stars were racing; waves were washing headlands. Salt went blind, and tears were slowly drying. Darkened were the bedrooms; thoughts were racing, And the Sphinx was listening to the desert.
Candles swam. It seemed that the Colossus' Blood grew cold; upon his lips was spreading The blue shadow smile of the Sahara. With the turning tide the night was waning.
Sea-breeze from Morocco touched the water. Simooms blew. In snowdrifts snored Archangel. Candles swam; the rough draft of 'The Prophet' Slowly dried, and dawn broke on the Ganges.
1918 Translated by Lydia Pasternak
Winter Night
It swept, it swept on all the earth, At every turning, A candle on the table flared, A candle, burning.
Like swarms of midges to a flame In summer weather, Snowflakes flew up towards the pane In flocks together.
Snow moulded arrows, rings and stars The pane adorning. A candle on the table shone A candle, burning.
Entangled shadows spread across The flickering ceiling, Entangled arms, entangled legs, And doom, and feeling.
And with a thud against the floor Two shoes came falling, And drops of molten candle wax Like tears were rolling.
And all was lost in snowy mist, Grey-white and blurring. A candle on the table stood, A candle, burning.
The flame was trembling in the draught; Heat of temptation, It lifted up two crossing wings As of an angel.
All February the snow-storm swept, Each time returning. A candle on the table wept, A candle, burning.
1946 Translated by Lydia Pasternak
White Night
I keep thinking of times that are long past, Of a house in the Petersburg Quarter. You had come from the steppeland Kursk Province, Of a none-too-rich mother the daughter.
You were nice, you had many admirers. On that distant white night we were sitting On your window-sill, looking from high on On the phantom-like scene of the city.
The street-lamps, like gauze butterflies fluttering, Had been touched by the chill of the morning. My soft words, as I opened my heart to you, Matched the slumbering vistas before us.
We were plighted with timid fidelity To the very same nebulous mystery As the cityscape spreading unendingly Far beyond the Neva, through the distances.
In that far-off impregnable wilderness, Wrapped in springtime twilight ethereal, Woodland glades and dense thickets were quivering With mad nightingales' thunderous paeans.
Crazy resonant warbling ran riot, And the voice of this plain-looking songster Sowed derangement, ecstatic delight In the depth of the mesmerised copsewood.
To those parts Night, a barefoot vagabond, Stole its way along ditches and fences. From our window-sill, after it tagging, Was the trail of our cooed confidences.
To the words of this colloquy echoing In the orchards beyond the tall palings Spreading branches of apple and cherry trees Swathed themselves in their pearly-white raiment.
And the trees, like so many pale phantoms, Waved their farewell, along the road thronging, To White Night, that all-seeing enchanter, Who was now to North Regions withdrawing.
1953 Translated by Raissa Bobrova
There'll be no one in the house Save for twilight. All alone, Winter's day seen in the space that's Made by curtains left undrawn.
Only flash-past of the wet white Snowflake clusters, glimpsed and gone. Only roofs and snow, and save for Roofs and snow-no one at home.
Once more, frost will trace its patterns, I'll be haunted once again By my last year's melancholy, By that other wintertime.
Once more, I'll be troubled by an Old unexpiated shame, And the icy firewood famine Will press on the window-pane.
But the quiver of intrusion Through those curtains folds will run. Measuring silence with your footsteps, Like the future, in you'll come.
You'll appear there in the doorway Wearing something white and plain, Something in the very stuff from Which the snowflakes too are sewn.
1931 Translated by Alex Miller
Spring (Fragment 3)
Is it only dirt you notice? Does the thaw not catch your glance? As a dapple-grey fine stallion Does it not through ditches dance?
Is it only birds that chatter In the blueness of the skies, Sipping through the straws of sunrays Lemon liturgies on ice?
Only look, and you will see it: From the rooftops to the ground Moscow, all day long, like Kitezh Lies, in light-blue water drowned.
Why are all the roofs transparent And the colours crystal-bright? Bricks like rushes gently swaying, Mornings rush into the night.
Like a bog the town is swampy And the scabs of snow are rare. February, like saturated Cottonwool in spirits, flares.
This white flame wears out the garrets, And the air, in the oblique Interplace of twigs and birds, is Naked, weightless and unique.
In such days the crowds of people Knock you down; you are unknown, Nameless; and your girl is with them, But you, too, are not alone.
Гроза моментальная навек
А затем прощалось лето С полустанком. Снявши шапку, Сто слепящих фотографий Ночью снял на память гром.
Мерзла кисть сирени. B это Время он, нарвав охапку Молний, с поля ими трафил Озарить управский дом.
И когда по кровле зданья Разлилась волна злорадства И, как уголь по рисунку, Грянул ливень всем плетнем,
Стал мигать обвал сознанья: Вот, казалось, озарятся Даже те углы рассудка, Где теперь светло, как днем.
Импровизация
Я клaвишeй стaю кopмил с pуки Пoд xлoпaньe кpыльeв, плeск и клeкoт. Я вытянул pуки, я встaл нa нoски, Pукaв зaвepнулся, нoчь тepлaсь o лoкoть.
И былo тeмнo. И этo был пpуд И вoлны. - И птиц из пopoды люблю вaс, Кaзaлoсь, скopeй умepтвят, чeм умpут Кpикливыe, чepныe, кpeпкиe клювы.
И этo был пpуд. И былo тeмнo. Пылaли кубышки с пoлунoчным дeгтeм. И былo вoлнoю oбглoдaнo днo У лoдки. И гpызлися птицы у лoктя.
И нoчь пoлoскaлaсь в гopтaняx зaпpуд. Кaзaлoсь, пoкaмeст птeнeц нe нaкopмлeн, И сaмки скopeй умepтвят, чeм умpут Pулaды в кpикливoм, искpивлeннoм гopлe.